Валиулла Якупов: «Государство нам не отказывает, оно ждёт…»

19 июля 2012 года ушёл из этого мира один из достойнейших сынов татарского народа, известный религиозный и общественный деятель, учёный-богослов Валиулла-хазрат Якупов. Он ушёл шахидом, пав от рук нелюдей, посягнувших на жизнь мусульманина.

Но даже убив учёного, невозможно убить его наследие. Благодаря своим организаторским способностям, острому аналитическому уму, широте знаний, Валиулла Махмутович Якупов занял особое место в новейшей истории Ислама в России.

Предлагаем вниманию читателей интервью, которое Валиулла-хазрат дал сайту «Ислам.ру» за год до трагической даты. В беседе религиозный деятель рассказал об опыте развития Ислама в поволжском регионе в постсоветский период.

Корр.: Уважаемый Валиулла-хазрат! Спасибо, что согласились побеседовать на тему, рамки которой выходят за пределы обсуждения проблем лишь духовенства, и обсудить взаимодействия светского и религиозного в жизни мусульманских народов внутренней России. Сегодня мы явно ощущаем расширяющуюся пропасть между светским и духовным пространством страны, независимо от того, какую религию исповедуем. Понимаем ли мы, что в мусульманской среде эта ситуация достигла своей критической точки и угрожает нормальному существованию государства? Или такая оценка – сгущение красок?

В. Я.: Это интересная тема, над которой мы давно задумываемся. Уже двадцать лет мы живём в постперестроечный период, когда были сняты все запреты на религиозную проповедь. В 90-е же годы государство предоставило максимальную свободу для деятельности религиозных организаций. Началось восстановление и строительство новых мечетей, возрождение проповеднической и иной религиозной деятельности. Казалось бы, всё идёт хорошо. Сейчас мы не будем касаться процессов в среде северокавказских мусульман. Это тема отдельного разговора. Но вот что касается мусульман «внутренней России» – татар и башкир, то тут процесс возрождения традиционной исламской духовности до сих пор идёт очень медленно. И до сих пор основной корпус элит нашего народа – финансовых, властных, творческих, т. е. основная масса интеллигенции, – ещё очень далёк от практикующего состояния Ислама. Пока процесс остановился на уровне комплиментарных высказываний в адрес религии. При этом образ жизни наших элит остаётся тем же самым, какой они вели в 70–80-е годы прошлого века, и мало отличается сегодня от образа жизни предыдущих эпох советского периода.

Корр.: Разъясните, хазрат, этот момент: что имеется в виду?

В. Я.: Знания об Исламе в основной своей массе подменяется интересом к общекультурной информации о восточной экзотике или же неким интересом к зарубежному Исламу, т. е. ограничиваются ровно теми же рамками, как это было в советское время. В принципе доброжелательно описывали арабский мир, мусульманский мир, но Ислам, как духовность, преображающая социум, как реальная, близкая и ежедневная жизнь, был далёк от их духовных и социальных исканий. Люди даже не задумывались об этом в советский период. Так это происходит и сейчас. Самое печальное, что мы, как проповедники Ислама, может быть, недостаточно работаем именно в этом ключе.

Корпус наших мусульманских священнослужителей среди татар и башкир, т. е. то «рабочее звено», которое непосредственно ежедневно общается с прихожанами, довольствуется теми, кто сам приходит в мечеть.

Пришедших в мечеть обслуживают в плане обрядов, ритуальных действий, и на этом всё, как правило, заканчивается. Но мы знаем, что мечети посещают не все члены общества, к сожалению. И мы до сих пор концептуально не решили эту проблему: как достучаться до наших элит, как сделать их практикующими мусульманами, как сделать так, чтобы мечети стали точкой сбора наших интеллектуалов.

Мечеть – не просто молитвенный дом. Мы видим по различным событиям в стране, в нашей республике и за рубежом, насколько это важный регулятор социальной жизни общества. Те, кто принимает управленческие решения в национальных республиках и создаёт национальную культуру, формируя ментальность людей, должны быть компетентны в религии своих народов. А ведь их неинформированность, отстранённость от Ислама сегодня трагически велика. Результатом этой отстранённости при активной политизации религии в современный период может стать печальный финал.

Мир глобализируется, и наша элита большую часть времени проводит в Европе, за границей. И если раньше, в советское время, в элите того времени – партийной и творческой – была какая-то почвенность, так как ещё были живы старшие родственники, осуществлявшие их связь с обрядовой и духовной сферой, сохранявшие семейную теплоту мусульманского образа жизни, то теперь их нет. А ведь это давало очень важное ощущение причастности на ментальном уровне ко всему тёплому, что несёт с собой наша религия. Это чувство дома было частью – пусть в те времена не вербализованного и не выявленного в социальном действии, но существующего фактически – мусульманского мира, мусульманского сообщества в стране. Эта связь и сам этот мир сегодня на грани исчезновения. Ведь сейчас все живут городской жизнью, отрываются от корней, и это, может быть, навсегда… Именно поэтому мы нуждаемся в новых идеях, нам нужны новые технологии в сфере проповеди.

Сейчас наши элиты разобщены, а отдельные её страты даже физически отделяются от общества. Мы видим эти закрытые коттеджные посёлки с охраной. Просто так встретиться, что называется, на улице и поговорить запросто, как это было раньше, стало невозможно. Такой дистанции даже в советской партноменклатуре не было! С представителями нашей национальной элиты пообщаться теперь совершенно невозможно. Конечно, если надо, то официально мы встречаемся. Но сейчас это становится всё более проблематично. Мы должны решить эту проблему.

Корр.: Есть ли какие-то надежды на то, что такое возрождение российской мусульманской культуры возможно?

В. Я.: Трудно сказать. Возможно, что рецепты такого рода можно было бы получить от той небольшой, скорее маргинальной пока, группы интеллигенции, которая практикует Ислам. Но пока ситуация такова, какова она есть: у нас в республике четыреста членов Союза писателей, и среди них хорошо если десять человек читают намаз. Иными словами, таких людей – буквально считанные единицы. При этом надо учитывать, что писатели, творческая интеллигенция – это самая исламизированная часть нашей элиты. В других стратах этой группы таких людей ещё меньше. Не будем действительно сгущать краски и говорить, что ситуация трагична, но отметим всё же, что она явно ненормальна. Как эту проблему решить – пока неясно.

Корр.: В чём Вы видите главную опасность того, что широкая общественность и интеллигенция не участвуют совместно в социальной и духовной жизни республики?

В. Я.: В наших народах творческая интеллигенция – довольно молодой феномен. Она начала формироваться в 20-е гг. прошлого века. В то время почти все наши писатели были выпускниками медресе, поэтому имели в своих душах базовый теологический ресурс, очень мощный. Следовательно, они и жизнь и мир осмысливали соответствующим образом. Даже в советское время, создавая иную литературу, они опирались именно на этот духовный фундамент – они доносили базовые идеи до людей. Это пробивалось в их произведениях, они выражали те мысли и чувства, которые волновали общество.

Но за советское время сменилось два-три поколения интеллигенции, и сейчас она уже воспитана иным образом. Последнее поколение наших известных татарских писателей очень мало знает об Исламе как традиционном образе жизни, потому что уже их дедушки были мало информированы об этом. Произошло инерционное затухание передачи культурной информации.

Это опасно для существования нации тем, на мой взгляд, что если интеллигенция будет воспитана только в лоне светской культуры и вне всякой национальной культуры, то перестанет чувствовать потребности, интересы общества, перестанет их выражать и защищать.

Если эта стена между обществом, духовенством и творческими и иными элитами сохранится, то вскоре у нас произойдёт разрыв культурных связей. У нас появится совершенно чуждая нашей духовной матрице интеллигенция, которая не сумеет адекватно доносить проблемы общества миру. Она будет очень далека от корней. В чём сила интеллектуальной части общества? В том, что она формирует мышление народа, направляет развитие его менталитета. Народ потребляет творческий продукт, который производится этими писателями, этими творческими людьми.

И если положение у нас не изменится и из четырёхсот писателей только пятеро будут адекватны культурной духовной традиции, то через 20 или 50 лет от культуры татарского и башкирского народа уже ничего не останется. Ничего хорошего для страны от этой ситуации я не жду.

Корр.: Валиулла-хазрат, если я Вас правильно поняла, то разрыв этот всё-таки уже чувствуется. Простите за то, что назову вещи своими именами, но хочется понять, правильно ли я уловила Вашу мысль. Получается так, что, с одной стороны, «низовая» часть общества, представленная активной национальной, стремится уехать получать знания в восточные учебные заведения и отрывается от родной почвы. С другой стороны, выходцы из интеллигентной городской среды, элитных страт тюркоязычного российского сообщества едут на Запад. Там они перенимают ценности культуры европейских народов, кстати говоря, большей частью тоже искажённой. Возвращаясь, те и другие не способны ни понять друг друга, ни принять ту культурную традицию, которая является их национальной культурой. Они будут воспроизводить привычные и удобные для них общественные отношения в комплексе (семья, работа, одежда, патриотизм) и в отношении к Исламу в частности («чистый» – «нечистый»), которые они восприняли вне культурных границ Родины. Налицо разрыв не только диахронических, но и синхронических связей, не так ли?

В. Я.: Этого нельзя допустить – нужно укреплять свой фундамент. К этому нужно стремиться сегодня. Нет общекультурной матрицы, к которой и та, и другая группы, обогащённые знаниями, обращались бы для развития своей национальной духовности. Нам за двадцать лет не удалось этого сделать, и здесь наша вина как проповедников Ислама очевидна. Нельзя позволить, чтобы одна часть общества была изолирована от другой. При всём разнообразии социального и культурного, личного духовного опыта у наших людей должны появиться ясные ориентиры на базовые ценности.

Пока мы не сумели ввести в ареал исламских духовных и культурных ценностей нашу молодую и старшую национальную интеллигенцию. Но мы над этим работаем.

Корр.: Вы говорили, что чиновничество уделяет мало внимания Исламу и этим вопросам, о которых мы говорим. По моим наблюдениям, в Татарстане с этим несравненно лучше, чем где бы то ни было ещё в России.

В. Я.: Мы ведь сейчас говорим не о комплиментарном отношении к Исламу со стороны чиновничества или, скажем, финансовых элит. В этом смысле, повторюсь, мы не обижены и постоянно чувствуем поддержку руководства республики. Речь о другом: о том, что необходимо, чтобы люди, принимающие важные для общества решения, сами были соблюдающими мусульманами. Тогда эта поддержка будет качественно иной. Она будет интеллектуальной, грамотной, с учётом массы нюансов, а следовательно, и решения будут приниматься намного более компетентные, что называется, как «для себя», а не «для них». Вот что важно. Среди чиновничества есть такие люди, но их так же мало, как и среди творческой интеллигенции. Мы ищем ключ к сердцам представителей нашей элиты. Ищем способы её вовлечения в Ислам. Это не только наша проблема, но проблема всей «внутренней России».

Корр.: Давайте охарактеризуем с этой точки зрения финансовые элиты республики. Здесь, в Татарстане, их деятельность по развитию экономики-халяль видна заметно больше, чем даже на Северном Кавказе. Насколько я понимаю, не будучи соблюдающим мусульманином, трудно этим заниматься, поскольку в этом процессе богословия не меньше, чем в проповеднической деятельности.

В. Я.: Нас это направление развития действительно очень радует. Коли мы мусульмане, в нас заложен этот механизм «халялизации» всех сфер жизни, то извлечение прибыли халяльным образом – важный аспект всей жизни мусульманина. Это побуждение очень важное потому, что оно действительно религиозное. Ведь, насколько я понимаю, в этих экономических структурах пока нет сверхприбылей или даже больших прибылей. Но при этом они взяли на себя труд обслуживать уже хорошо заметный социальный заказ на халяль. В мусульманских республиках, таких, как Башкирия, Татарстан, республики Северного Кавказа, со временем эта деятельность может стать намного более прибыльной, чем сейчас, и это заметно. При этом государство и люди, работающие в таких структурах, достигают сразу двух важных целей. Первая – это то, что люди чувствуют себя комфортно для проживания в нашей стране, а вторая – эти организации извлекают экономическую выгоду.

Однако здесь тоже не все проблемы решены, и всем предстоит большая работа в этой области. Пока это очень маленький сегмент экономики. И здесь тоже мы должны найти пути их решения и наметить точки роста. Слава Богу, что есть подвижники этого дела – люди, которые значительную часть своей земной жизни тратят на развитие этого сегмента. У нас в Российском исламском университете открыто специальное отделение. Есть люди, которые много работают в этом направлении. Мы нуждаемся в новых подходах и должны их найти. Именно поэтому я считаю, что в первую очередь нужен прорыв в связи с деятельностью интеллектуальной части общества.

Корр.: Валиулла-хазрат, Вы говорите, что у Вас нет концепции вовлечения элиты в Ислам, но Вы только что сами начали её излагать. Суть её, судя по Вашим же словам, заключается в том, чтобы соединить эти точки роста, которые сейчас сегментированы и развиваются автономно. Вопрос в связи с этим такой: готово ли морально Духовное управление мусульман Республики Татарстан стать звеном, связующим эти сегменты? И не на нём ли лежит эта ответственность?

В. Я.: По большому счёту, задача консолидации нации на основе традиционных ценностей – это, безусловно, задача, которую духовенство обязано решать, оно должно быть вовлечено в этот процесс. Более того, стать площадкой для решения этой задачи – это наша давняя мечта. Сегодня для её реализации мы пытаемся аккумулировать свои ресурсы. Может быть, и рецепта другого нет, как только соединять то, что сегодня оказалось разрозненным. Нужно, чтобы так случилось. Нужно быть открытым всему обществу, а не только тем, кто приходит в мечеть, т. е. работать активнее, а не так, как это происходило раньше.

Это не значит, что мы должны что-то навязывать прихожанам. Но мы обязаны им что-то предлагать, в том числе предлагать общение. И вне мечети тоже нужно проводить работу, предлагая креативные, интересные проекты, которые можно осуществлять объединёнными усилиями государства, бизнеса, культуры, которые были бы сопричастны исламской деятельности. Мы надеемся, что в новом формате Духовному управлению удастся мобилизовать общественное измерение нашей деятельности. Не только сугубо культовой и религиозной, но и общественной, культурной деятельности, вовлекая нашу творческую и научную интеллигенцию в сотрудничество, вовлекая общественность. Обновление Духовного управления мусульман Татарстана даёт нам такую надежду.

Корр.: Вы сами готовы лично принять участие в такой работе?

В. Я.: Мы все готовы, все наши сотрудники готовы внести свой вклад. Первоочередная задача Духовного управления – поднять на новый уровень уже имеющиеся проекты, которые мы начали осуществлять ранее.

Мы пытались проводить литературные конкурсы, тематические вечера, приглашать на них молодёжь и старшее поколение творческой интеллигенции. Одним нужно внимание и уважение, нужно показать, что их заслуги и опыт ценны, другим – творческое общение и опыт продвижения. Мы бы хотели проводить уже более масштабные мероприятия такого плана, в новых формах, расширить круг авторов этих мероприятий, чтобы они не были такими локальными, узкими, как прежде.

Корр.: А можно ли решить проблему восстановления фундамента духовной культуры мусульманских народов России без поддержки государства? Ведь в своё время решить проблему исламского образования без участия государства не было никакой возможности. И вот в один прекрасный момент государство, взвесив все «за» и «против», стало активно сотрудничать с духовенством в этой области. Результат впечатляет: работают медресе, открыты исламские высшие учебные заведения. Всё восстановлено практически с нуля.

В. Я.: Без поддержки государства едва ли можно провести сколько-нибудь масштабный проект. Но инициатива по возрождению высокой мусульманской духовности должна исходить всё-таки от самих мусульман. Государство нам не отказывает. Оно ждёт. К примеру, такой проект, как «Золотой минбар», финансировался с участием государства и был привлекательным для мусульманской общественности. Такого рода серьёзные, интересные проекты, я уверен, будут и впредь рассматриваться государством.

Корр.: Валиулла-хазрат, но ведь проекты, подобные «Золотому минбару», при всей их значимости и широковещательном характере всё же оставляют впечатление византийской парадности. Это единичные пиар-проекты, которые ни в коем случае не решают тех задач, которые Вы поставили выше. Это не тот инструмент, с помощью которого можно было бы ежедневно и планомерно растить творческие кадры, духовно окармливать нашу молодёжь, культурно обогащать приезжающих в Россию мусульман из других стран СНГ или мира, способствовать передаче традиционных ценностей. У тех проектов, о которых мы говорили, как мне кажется, и формат иной, и стиль другой, и иной масштаб массовости.

В. Я.: Если бы этого проекта не было, то было бы ещё хуже. По сути дела, к сожалению, эти мероприятия проходили с недостаточным участием религиозных организаций. Это показатель того, что не было активной позиции самих религиозных организаций. Может быть, поэтому эти важные культурные события с мусульманской составляющей проходили немного пустовато. Их нужно, без всякого сомнения, насытить содержанием, придать им регулярный вид. Здесь требуется и участие широкой массы религиозных активистов. Это не должны быть коммерческие проекты, и извлечение прибыли, как цель, там не стояла и не стоит и теперь.

Корр.: Сейчас заявлен новый духовный и культурный проект – возрождение Булгар. И этот проект поддерживается государством на всех уровнях. Насколько исторически обосновано говорить о том, что действительно сахабы пришли сюда в седьмом века и принесли с собой тот по-настоящему чистый Ислам, который тюркоязычное население этих мест восприняло от сахабов Пророка Мухаммада (мир ему и благословение)?

В. Я.: Разные историки придерживаются разных точек зрения. Тот же Худяков датирует появление Булгар началом 7-го века, есть те, кто настаивает на второй половине века. Но для нас как для религиозных деятелей профессиональные споры историков, сдвигающих даты с помощью сложной аргументации и системы доказательств, не так важны. Для нас гораздо важнее другой исторический факт: начиная с 12-го века, у татар укоренена уверенность в том, что они приняли Ислам от сахабов, посетивших эти места. И татарские авторы говорят об этом факте во многих своих произведениях в 16-м веке.

Есть академическая история, а есть исторический народный феномен, который играет символическую роль. На мой взгляд, судя по источникам, татарский булгарский проект вполне обоснован, и мы возлагаем надежды на этот проект.

Корр.: Почему так много времени заняло осознание того, что Булгары могут стать прекрасным общим проектом для мусульман России, культурно перекликающимся с Кавказом, мусульманам которого сейчас так нужна моральная поддержка? Ведь Талгат-хазрат Таджуддин давно, более десяти лет уж точно, говорит о необходимости возрождения Булгар. Это близко и кавказским мусульманам, у которых есть своя версия начала Ислама в Дербенте, закладку которого связывают с приходом сорока сахабов Пророка (мир ему и благословение). На кладбище в Дербенте сохранились все сорок могил сахабов, и к ним не иссякает поток паломников.

В. Я.: Посещение Булгар в течение веков не прерывалось. До революции там находился монастырь. Даже при посещении Екатериной Второй этих мест, как отмечают историки, она встретилась там с мусульманскими паломниками. В 18-м веке имело место движение муллы Мурата, который настаивал на посещении паломниками Булгар. Историки постоянно пишут о том, что татары во все века неуклонно посещают эти места. Когда на рубеже 19–20 веков возникло Общество истории, этнографии и археологии при Императорском Казанском университете, оно взяло на попечение этот исторический участок, он был огорожен, там был выставлен сторож, который фиксировал посетителей. И, судя по этим журналам, по 2–3 тысячи паломников туда приходило. В советское время люди ездили и туда, и в Биляры. А в конце 80-х гг. прошедшего века Талгат-хазрат сразу об этом и заговорил, потому что открылась такая возможность – говорить об этом. Когда был большой юбилей, государство не осталось в стороне от этого празднования – 40 делегаций со всего мира участвовали в нём.

А вот почему только теперь, по прошествии стольких лет, стали восстанавливать Булгары? Всё от Всевышнего. Значит, должно было прийти осознание каких-то важных вещей, того, что хорошо, что плохо. Посещения, которые начал Талгат-хазрат Таджуддин, в массовом масштабе отнюдь не игнорировались государством и уж точно поддерживались руководством Татарстана. Здесь высшее чиновничество республики очень правильно и с уважением к традиции себя позиционировало. И я считаю, что это милостью Божьей Минтимер Шарипович обратился к этому проекту. Он бы мог быть востребован в других делах, заняться другими проектами, но он взялся именно за него. И слава Богу, что он выбрал этот формат.

Корр.: Как Вы относитесь к тому, чтобы резиденцию шейх-уль-Ислама перенести в Булгар? На конференциях этот вопрос Талгат-хазрату задавали, и он отвечал, что не против этого.

В. Я.: Пока эти вещи существуют только в разговорах и в проектах. Как будет на самом деле, никто пока не знает. Но задача поставлена правильная: в Булгарах должна проходить максимально насыщенная духовная жизнь. Любые проекты приемлемы, если они будут вписываться в формат. Если Талгат-хазрат будет одновременно исполнять обязанности Верховного муфтия России и председателя ЦДУМ, то очень трудно представить его постоянное местонахождение в Булгарах. Возрождение Булгар – это настолько важный, символический проект, что тут нет смысла зацикливаться на личностях. Важно, что вся нация татарская дожила в составе российского государства до того дня, когда есть возможность свободно исповедовать свою религию и возрождать свою духовную традицию рядом с другими народами страны.

Корр.: Это было самое значимое событие года. Об этом решении было приятно услышать. И более всего радовало то, что борьба за духовную традиционность завершилась утверждением этого проекта и на многочисленных богословских, журналистских и псевдобогословских спорах была поставлена такая красивая точка.

Насколько я понимаю, мы сегодня имеем дело с 12–13-летними прихожанами. Как сделать так, чтобы дети научились сочетать светское и духовное и различать истинное и наносное в своей религии? Как тому научить молодого человека?

В. Я.: У нас в республике нельзя похвастать тем, что подростки посещают мечеть. Активность в этой сфере есть, но более эффективно можно было использовать возможность средних школ, чтобы предметы духовного цикла преподавались в любом формате: факультатива или же через федеральный компонент. У нас есть районы в республике, где идёт такой эксперимент, и он даёт прекрасные результаты. Например, в Болтасинском районе уже с 1998 года в школах ведётся предмет под условным названием «Нравственность». В татарских школах этот предмет ведётся на основе ценностей татарской культуры, и вот уже за последние 13 лет можно увидеть любопытные результаты. Появились школы, где вообще никто не курит. По современному уровню общей культуры в стране это – очень большое достижение.

За эти 13 лет можно говорить о явной пользе таких курсов. Для Татарстана просветительская работа в школах даёт хороший результат. Татары имеют собственный менталитет, одной из составляющих которого является мусульманская культура. Мы все помним, как на излёте советской власти мы столкнулись с феноменом «казанской групповой преступности». Это была преступность среди подростков. Но как только появились национальные школы с религиозным компонентом, то в них подобные преступные проявления сошли на нет. Наш народ ещё пока имеет духовный фундамент, и грех не воспользоваться таким педагогическим ресурсом, ресурсом «народной педагогики», в основе которой лежат исламские ценности, мусульманская нравственность. В этом направлении надо работать с привлечением учёных, педагогической общественности. Надо осмысливать возможности применения этого ресурса.

Корр.: Правильно ли я поняла Вашу мысль, хазрат, что в менталитете традиционного татарина не заложен агрессивный, деструктивный протест, и если ребёнку разъяснять основы народной нравственности, то у него включаются иные ресурсы продвижения своих интересов в обществе?

В. Я.: Если его воспитывать в ауре татарской культуры, то мы видим изумительный результат. Само наличие этого феномена татарской духовной культуры минимизирует преступные проявления. Если воспитывать детей с опорой на наш тысячелетний опыт воспитания татарской ментальности, на нём строить воспитание, то и такие деструктивные проявления будут минимальными! Но с педагогической, научной точки зрения это – малоисследованный феномен, и его изучением надо заниматься отдельно. Пока на этом направлении не произошла научная мобилизация, ещё недостаточно осмыслена необходимость изучения такого рода вещей. Пока никто не знает, как это использовать в реальной жизни. Ведь преступные проявления сегодня, к сожалению, могут иметь и религиозную окраску. Поэтому и с этой стороны необходимы усилия научной, педагогической общественности.

Будем надеяться, что с событиями, которые сейчас переформатируют духовное поле республики, с открытием мемориала в Булгарах, с развитием проектов, о которых мы говорили ранее, с развитием исламоведческого центра при АН Татарстана, на который мы возлагаем определённые надежды, аспекты традиционной татарской духовности будут более основательно исследоваться и изучаться.

Корр.: Иными словами, Вы, Валиулла-хазрат, считаете, что сегодня этой стихийной «вестернизации» элиты, разрушающей духовно-нравственные основы татарской нации, и активной «истернизации» низов под давлением различных проповедников нетрадиционного толка, уводящих татар и башкир в экстремизм и боевой протест, в республике есть что противопоставить?

В. Я.: Да. Я считаю, что шанс ещё не упущен. Если все векторы происходящих процессов сложить, то можно увидеть, что всё ещё поправимо.